Изъ легенды о святомъ Антоніи

То было въ давнія времена, когда только еще возсіялъ свѣтъ ученія Христова, и освѣтилъ темныя пропасти грѣха и отчаянія. Но всѣ уразумѣли свѣтъ этотъ улицезрѣвъ его; и тѣ, которые но вѣрили въ Христа — убивали и мучили вѣрившихъ въ Него; а тѣ, которые говорили, что вѣрятъ въ Христа, хотѣли сдѣлать царство Его земнымъ, чтобы, подобно дурнымъ слугамъ, неправильно обогащаться во имя своего господина, — предавали проклятію все, что было до Него. И пылали костры, и кровь лилась, и скитались люди, не зная, кто врагъ и кто другь; въ мрачныхъ катакомбахъ (пещерахъ) скрывалась истина, свѣтъ божественнаго ученія задувался вѣтромъ бури — и смятеніе царило на землѣ.

Въ то время, въ юныхъ еще лѣтахъ, взалкалъ тишины и уединенія святой Антоній. Роздалъ онъ все свое имущество; оставилъ только простую одежду, тыквенную бутыль для воды, посохъ и небольшой ножъ, чтобы рыть коренья и срѣзать плоды съ деревьевъ, не ломая и не портя вѣтвей; вотъ все, что оставилъ онъ себѣ отъ своихъ богатствъ, золотой утвари, пышныхъ тканей и оружія; и ушелъ онъ въ пустыню и жилъ многіе годы въ молитвѣ и уединеніи; пока не услыхалъ онъ отъ странниковъ, что среди немногихъ отшельниковъ есть человѣкъ, который живетъ въ Богѣ, и что слова его ученія слаще медвяной росы; а что имя этому человѣку — Павелъ, и онъ никто иной, какъ любимый другъ его юности, который также ушелъ отъ міра, скрываясь отъ гоненія жестокосерднаго Деція. Тогда возгорѣлся Антоній желаніемъ обнять брата по духу и подкрѣпить душу свою сладостной пищей общенія въ Богѣ.

Взялъ онъ свой посохъ и пошелъ, какъ ему было указано, все на Западъ; много дней и ночей надо были идти — пока не завидѣлъ снѣговыя горы; оттуда уже только день или два оставалось до лѣсовъ, гдѣ обиталъ святой Павелъ.

Не взирая на свои преклонные годы, бодро отправился въ путь Антоній, радуясь хоть на закатѣ дней своихъ облобызать друга.

Когда пути его было уже много, и три раза зарождался молодой мѣсяцъ во-время его странствія, увидѣлъ онъ въ отдаленіи снѣговыя горы, и возблагодарилъ Господа, что цѣль его близка. Пришелъ же онъ въ такую мѣстность, что даже удивился, какъ это люди до сихъ поръ не провѣдали о ея красотѣ, и не настроили каменныхъ жилищъ, и не взрыли ея нѣдръ желѣзнымъ плугомъ.

Прекрасно было тамъ, и такъ какъ солнце уже склонялось къ Западу, рѣшилъ странникь остановиться на ночлегъ, а можетъ быть и помедлить здѣсь день-другой; ибо, по мѣрѣ приближенія къ цѣли, становилось ему все болѣе жаль, что странствію его долженъ придти конецъ.

Онъ сорвалъ нѣсколько спѣлыхъ фигъ, растрескавшихся отъ лучей солнца и истекавшихъ свѣтло-пурпуровымъ сокомъ, зачерпнулъ воды въ свою бутыль, омылся самъ въ свѣжемъ источникѣ и усѣлся въ тѣни густого дерева, славя Творца.

Но, пока сидѣлъ онъ, вкушая наслажденіе отдыха, вдругъ услыхалъ онъ по близости странный звукъ: не то стонъ, не то вздохъ, не то жалобу, и подумалъ:

— Неужто и здѣсь есть человѣкъ?

Но, прислушавшись и вглядѣвшись, увидалъ онъ, что кто-то шевелится въ густыхъ заросляхъ кустарника неподалеку отъ него, и различилъ косматую голову и два рожка; тогда онъ сообразилъ, что это дикій козелъ запутался въ колючихъ кустахъ терновника и розъ и не можетъ освободиться. Такъ какъ всякую тварь миловалъ онъ, и къ страданіямъ существх безмолвныхъ былъ такъ же полонъ жалости, какъ къ человѣческимъ, то всталъ святой Антонiй и пошелъ къ кустамъ, чтобы помочь животному выпутаться изъ невольной западни. Но, приблизившись, увидалъ онъ, что это вовсе не козелъ, а нѣкое странное существо, съ лицомъ человѣка, съ оттопыренными ушами, сплюснутымъ носомъ и курчавой бородкой. Человѣческіе же у него были станъ и руки, хотя и сильно поросшія косматой шерстью; но за то на головѣ тупые рожки, и ноги козлиныя съ раздвоенными копытами. Существо это дрожало всѣмъ тѣломъ отъ испуга, фыркало и жалобно стонало, тщетно стараясь выбраться изъ колючихъ тисковъ; а въ глазахъ его выражались человѣческая мольба и ужасъ. Тогда понялъ святой Антоній, что передъ нимъ никто иной, какъ обитатель лѣсовъ, съ древности извѣстный подъ именемъ сатира. Отшельникъ осѣнилъ себя крестнымъ знаменiемъ, котораго, впрочемъ, сатиръ и не замѣтилъ, ибо не зналъ его значенiя, — и наполнненный жалости къ страданію того существа, подошелъ къ нему совсѣмъ близко. И сказалъ:

— Не бойся, братъ мой! Я тебѣ не сдѣлаю зла!

Голосъ его былъ такъ кротокъ, что сатиръ на мигъ пересталъ дрожать и взглянулъ на старца, все еще съ недовѣріемъ. Антоній же взялъ свой ножъ и вознамѣрился отрѣзать вѣтви терновника, вцѣпившiяся въ косматую шерсть. Но, увидѣвъ ножъ, сатиръ закрылъ глаза и, казалось, ждалъ своей участи.

Старецъ осторожно взялся за вѣтки и царапая въ кровь свои руки, сталъ срѣзать одну за другой, все время приговаривая ласковыя слова ободренія дрожащему существу; когда же онъ кончилъ это малое дѣло милосердія, то сказалъ:

— Иди съ миромъ, братъ мой, ты свободенъ.

Сатиръ съ минуту стоялъ неподвижно, ошеломленный, не довѣряя своей свободѣ; потомъ, испустилъ дикiй радостный вопль и въ три прыжка уже готовъ былъ скрыться въ чащѣ, какъ вдругъ онъ остановился, какъ вкопанный, и, видимо борясь между страхомъ, благодарностью и любопытствомъ — хотя и въ отдаленіи, но сталъ, смотря на своего спасителя. Спокойно смотрѣлъ на него и старецъ своимъ благостнымъ взглядомъ.

Вдругъ сатиръ заговорилъ:

— Почему ты не преслѣдуешь меня?

— Зачѣмъ мнѣ тебя преслѣдовать? — вопросилъ старецъ.

— Но развѣ ты не хочешь мнѣ зла?

— За что, братъ мой?

— Развѣ я братъ твой? Вѣдь ты же человѣкъ.

— Всѣ живущіе — дѣти одного Отца и, значитъ, — братья.

— Но одежда твоя темна и волосы бѣлы: такіе, какъ ты, гонятъ и проклинаютъ насъ давно.

— Я служу тому Богу, Который повелѣлъ не проклинать никого.

— Развѣ есть такой Богъ? Такой великій Богъ? Кто онъ? — и въ волненіи сатиръ совсѣмъ приблизился къ старцу, уже не думая о страхѣ и зная чутьемъ, что это не врагъ.

— Тотъ Богъ, Который заповѣдывалъ любить всѣхъ и все; Тотъ Богъ, имя Которому — Любовъ, Всевѣдѣніе и Всепрощеніе!

— Добрый старецъ! Такъ существуетъ такой Богъ? Разскажи мнѣ про него, если ты жрецъ его! Утѣшь меня! Утѣшь насъ всѣхъ! И сатиръ сталъ просить его, складывая умоляюще свои косматыя руки. — Изныли мы въ горѣ безъ надежды; наши великіе боги и покровители сокрылися отъ насъ на свой недоступный Олимпъ; царство ихъ разрушено; но мы, обреченные жить на землѣ, остались безъ нихъ одни.

Радостно, весело жили мы прежде; люди строили намъ въ лѣсахъ алтари изъ скромныхъ камней; дѣвушки украшали ихъ вѣнками изъ фіалокъ и несли намъ молоко, медъ и плоды. Онѣ не боялись насъ; играли и юноши съ нашими сестрами-нимфами, и въ лунныя ночи, и при яркомъ свѣтѣ солнца. Но, вдругъ, все измѣнилось; словно черная туча надвинулась на все; разрушены наши алтари; не приносятъ намъ больше золотого меду и пурпурнаго винограда; гонятъ насъ пастухи отъ своихъ стадъ, и смолкли пѣсни испуганныхъ сестеръ моихъ. Ненависть и проклятіе — теперь наша доля: и вотъ уходимъ мы все дальше и дальше отъ людскихъ селеній; мы боимся прежнихъ друзей и не знаемъ, гдѣ искать зашиты. Но ты говоришь, живъ Богъ, великій Богъ любви! Гдѣ же онъ? Скажи! Скажешь мнѣ?

— Я скажу тебѣ все, что знаю, — тихо отвѣтилъ старецъ.

Еще нерѣшительно взглянулъ на него сатиръ и внезапно сказалъ:

— А можно мнѣ призвать сестеръ моихъ? Всѣ вмѣстѣ играли мы здѣсь, когда услышали твои шаги; онѣ скрылись, подобно стаѣ встревоженныхъ голубокъ, и только я, благодаря моей косматой шерсти, запутался въ кустахъ. Я позову ихъ: вѣдь ты не сдѣлаешь имъ зла?

— Никому не сдѣлаю я зла, и вотъ, чтобы успокоить тебя, я брошу далеко въ сторону мой ножъ, хотя не кровь, а лишь сокъ растеній иногда пятнаетъ его лезвіе!

Тогда сатиръ взялъ свою свирѣль съ семью отверстіями и заигралъ на ней. Въ пѣснѣ его былъ звонъ ручья, и щебетанье птицъ, все сливалось вмѣстѣ, и сладостно было слушать старцу эту пѣснь.

Вскорѣ кругомъ его зашевелились кусты, зашуршали камыши, зашелестѣли вѣтви деревьевъ, — и отовсюду стали появляться прекрасныя видѣнія.

— Нимфы лѣсовъ и горъ, дріады и ореады, нимфы тихихъ озеръ, лемнады и наяды, плескающіяся въ прозрачныхъ источникахъ, живущія въ зеленыхъ лугахъ наней и дочери моря, нереиды! Идите сюда, сестры мои! Слушайте благую вѣсть: живъ, живъ Богъ любви! — такъ звалъ сатиръ.

И появлялись онѣ, одна за другой, наполняя зеленую лужайку. Откидывая влажные волосы за уши и выжимая косы, появлялись наяды, тѣла которыхъ отливали серебром и перламутромъ, подобно раковинамъ на морскомъ пескѣ; тихія лемнады съ дремотными очами поднимались, подобно бѣлому береговому туману; живыя, вѣчно шепчущіяся дріады, въ зеленыхъ вѣнкахъ на головахъ, раздвигая вѣтви своихъ деревьевъ; легкія нимфы полей и луговъ, розовыя, подобно вешнимъ анемонамъ, сплетались руками; и вольныя дочери горъ, ореады, скользили въ голубой дымкѣ, словно несомыя вѣтромъ; и всѣ обступали старца, робкія и любопытныя, — а сатиръ называлъ ихъ одну за другой:

— Вотъ Алія съ большими глазами, вотъ Мелитта, имя которой сладостно, какъ медъ въ сердцевинѣ цвѣтка; вотъ златокудрая Аматикъ; вотъ млечно-бѣлая Глауко; вотъ легконогая Атисъ и Альтея съ устами, подобными розѣ, и другія всѣ, сестры, идутъ онѣ къ тебѣ; научи же ихъ, старецъ, разскажи имъ о своемъ Богѣ!

И довѣрчиво, какъ дѣти къ старцу-наставнику, льнули нимфы къ Антонію, окружая его вѣнцомъ красоты; а за ними, не выходя изъ чаши лѣсной, дикій центавръ высунулъ косматую голову и смотрѣлъ на старца.

— Привѣтъ, тебѣ, человѣкъ! — сказала самая прекрасная изъ нимфъ. — Братъ нашь сатиръ говоритъ, что ты знаешь о великомъ Богѣ. Скажи намъ о немъ! Мы истомились во тьмѣ невѣдѣнія. Тяжко намъ стало жить и въ этихъ лѣсахъ!..

— Тяжко, тяжко намъ стало! — подхватили всѣ остальныя, точно вѣтерокъ пронесся по кустамъ. А нимфа сѣла на траву, у ногъ старца, и подняла къ нему съ мольбою руки.

— Что мы сдѣлали людямъ? Мы жили въ лѣсахъ и долинахъ, въ каждомъ источникѣ свѣтломъ, въ каждомъ тѣнистомъ деревѣ. Мы радовались тому, что живемъ; плели мы вѣнки и пѣли пѣсни, купались въ чистыхъ струяхъ, слушали, о чемъ шумятъ раковины, играли съ бѣлыми лебедями. Кому мы сдѣлали зло? За что насъ стали ненавидѣть? Научи насъ, человѣкъ. Вѣдь не можемъ мы разстаться ни съ нашими рощами, ни съ тихими нашими рѣками, должны мы жить въ нихъ, мы — дѣти и силы природы; но жить подъ вѣчнымъ проклятіемъ тяжко намъ, тяжко намъ, человѣкъ!

И ближе къ нему тѣснились онѣ, точно бѣлые цвѣты у подножія стараго дуба; нетерпѣливо ржалъ центавръ, и у всѣх въ очахъ была тоска и надежда. Тогда старецъ положилъ руку на голову близъ сидѣвшей нимфы и заговорилъ; и въ благовѣйномъ молчаніи внимали всѣ повѣсти о Томъ, Кто возлюбилъ и за любовь умеръ.


… И не только ближняго любилъ Онъ, — но врага любилъ, какъ самого себя; и малыя дѣти шли къ Нему; и ягнята тѣснились у ногъ Его. И каждую тварь любилъ Онъ, и жалѣлъ ступить ногою на злакъ, растущiй въ полѣ; хвалилъ Онъ кротость голубки и мудрость змѣи; птицъ и лиліи ставилъ Онъ людямъ въ примѣръ. Весь Онъ правда и красота; завѣтъ же Его одинъ: Любовъ, которою держится міръ и управляются звѣзды въ небесахъ. Велика Его побѣда, и придетъ время — разсѣется тьма неразумѣнія на землѣ: тогда и ваша красота не будетъ позоромъ; будутъ знать имена ваши и изображать юность вашу; и радость не будетъ грѣхомъ, ибо Его ученіе — правда, любовь и радость!

Такъ кончилъ онъ разсказъ свой, и когда кончилъ, то увидѣлъ, что по нѣжнымъ щекамъ нимфъ струятся слезы, утираетъ и сатиръ глаза косматымъ кулакомъ; когда-же старикъ замолкъ, то не стали больше сдерживать нимфы своей скорьби, и сильнѣе, чѣмъ когда-то погибшаго Орфея, стали онѣ оплакивать Чистаго Страдальца, и били себя въ грудь, и стонали такъ, что весь лѣсъ въ отвѣтъ стоналъ, и, какъ подъ напоромъ бури, гнулись деревья и жалобно качали вѣтвями.

Наплакавшись-же вволю, подняла нимфа глаза свои на старца, и спросила:

— И когда умиралъ Невинный Страдалецъ, то говоришь, Онъ молился за всѣхъ? Значитъ, и за насъ?

За всѣхъ и за все, сестра моя! — отвѣтилъ Антоній.

— Тогда и мы хотимъ молиться съ нимъ! — воскликнула нимфа, и всѣ воскликнули за ней:

— Вѣримъ въ твоего Бога, имя Коему — Любовь!

Тогда водою изъ ближняго источника окропилъ старецъ и нимфъ и сатира, и благословилъ ихъ; и прежде чѣмъ покинулъ ихъ, обѣщалъ имъ, что они узнаютъ безсмертiе: ибо красота всегда безсмертна и всегда безгрѣшна.


А затѣмъ, сопровождаемый ихъ напутствиями, пошелъ онъ дальше; и лѣсной центавръ довелъ его до пещеры, гдѣ жилъ святой Павелъ. Тамъ свершилось желаніе души его, — и насытясь днями, онъ прочилъ въ марѣ, на рукахъ у возлюбленнаго брата.

(Печатается съ разрѣшенiя журнала «Огонекъ»)

Т. Щепкина-Куперникъ


Назад к содержанию номера

Оцѣните статью
( Пока оценок нет )
Подѣлиться с друзьями
Журналъ "Изида"
Добавить комментарий

Отправляя данную форму вы соглашаетесь с политикой конфиденциальности сайта