Спиритизмъ въ Китаѣ

Содержанiе статьи:
  1. I
  2. II
  3. III
  4. IV
  5. V
  6. VI

I

Духи играютъ очень важную роль въ китайскомъ народномъ воображенiи, которое населяетъ ими мipъ. Нѣтъ происшествiя, счастливаго или несчастнаго, которое не было бы приписано простымъ народомъ доброму, злостному или жестокому влiянiю тайнаго могущества, и эта вѣра столь распространена, столь точно отвѣчаетъ потребности въ мистицизмѣ, которую испытываетъ китаецъ, что она достигла образованныхъ классовъ нацiи. Ученые, напитанные нравственными и позитивными идеями славнаго Конфуцiя, этого, по преимуществу, практическаго философа, который исключалъ изъ своей доктрины, какъ излишнiя, пренiя, кажущiяся правдоподобными, разборъ всѣхъ вопросовъ чисто теоритическихъ или умозрительныхъ и не допускалъ философскихъ обсужденiй, кромѣ тѣхъ, которыя опредѣляютъ дѣйствительныя примѣненiя, — эти ученые, очевидно, не вѣрятъ вмѣшательствамъ тайнаго могущества, по крайней мѣрѣ, поскольку они исходятъ отъ демоническихъ силъ. Это, по ихъ мнѣнiю, грубыя фантазiи суевѣрнаго и глупаго свойства. Вѣрные Ю-Кяо, они убѣждены въ существованiи высшаго начала жизни, независимаго отъ матерiи, которое ее одухотворяетъ и оживляетъ; однимъ словомъ, они вѣрятъ въ душу, какъ жизненную сущность, но относительно того, что слѣдуетъ за физической смертью, у нихъ возникаетъ сомнѣнiе. Знакъ вопроса является въ умѣ ихъ относительно послѣдствiя совершеннаго разлученiя между душой и тѣломъ. Они не знаютъ, что думать о существованiи тонкаго начала жизни и, слѣдовательно, объ ощутительныхъ проявленiяхъ этого духовнаго элемента въ матерiальномъ мiрѣ, когда онъ сбросилъ свою тѣлесную оболочку, за исключенiемъ того, что онъ покинулъ тѣло, чтобы предоставить его бездѣйствiю. Конфуцiй, спрошенный относительно этого, однимъ изъ его учениковъ, знаменитымъ Ки-Лу, который безпокоился о томъ, чѣмъ становилась душа послѣ смерти, отвѣтилъ ему: «Возлюбленный братъ, какъ осмѣлились бы мы изслѣдовать тайны смерти, мы, которые не могли еще проникнуть въ тайны жизни»? И, когда Се-Конъ, другой ученикъ, близкiй философу, настаивалъ передъ нимъ, чтобы вывѣдать, по крайней мѣрѣ, могутъ-ли души усопшихъ знать о томъ, что происходитъ на землѣ, учитель воскликнулъ: «Къ чему спрашивать меня о томъ, что ты нѣкогда самъ достовѣрно узнаешь!» Не хотѣлъ-ли, или не могъ Конфуцiй отвѣтить на эти вопросы? Относительно этого ученые раздѣлились. Никто не осмѣливается утверждать и не осмѣливается отрицать, что мертвые, какъ то думаетъ народъ, живутъ около насъ, безъ сомнѣнiя, духовной жизнью, но обуреваемой тѣми же желанiями, движимой тѣми же страстями, подчиненной тѣмъ же влеченiямъ чувствъ, будучи жертвой тѣхъ же волненiй. Чѣмъ становится душа послѣ смерти? Куда направляются, гдѣ находятся и что дѣлаютъ души усопшихъ предковъ? Серьезный вопросъ, въ которомъ разбираются съ дрожью и который не рѣшаютъ иначе, какой бы неувѣренностью ни были охвачены, какъ только укрываясь за обрядами культа, какъ бы ища въ нихъ убѣжища отъ смятенiя ума, который вопрошаетъ. Души усопшихъ, заключаютъ ученые, отъ которыхъ добиваются отвѣта, должны продолжать жить, ибо ихъ вызываютъ; онѣ, безъ сомнѣнiя, интересуются жизнью, такъ какъ обряды предписываютъ въ честь ихъ семейныя церемонiи, и эти церемонiи имѣютъ опредѣленную цѣль установить, именно, по прошествiи года, мистическое общенiе между умершими и живыми. Къ чему служили бы формулы призыванiй, особенныя въ каждой семьѣ, которыя благочестиво передаются отъ отца къ сыну, если бы вызываемыя души не могли ихъ услышать? Для чего приглашать ихъ къ обрядовымъ празднествамъ если онѣ не испытываютъ болѣе въ нематерiальномъ мipѣ, гдѣ онѣ витаютъ, органическихъ влеченiй къ пищѣ? Развѣ семейные духи не приходятъ вдыхать ароматы курильницъ, въ которыхъ сжигается ладанъ, сандальное дерево и листья эвкалипта? Не находятъ ли они удовольствiя въ запахѣ палочекъ буйволоваго или верблюжьяго навоза, пропитанныхъ благовонными эссенцiями? Для чего, если они не имѣютъ нуждъ, дѣлаются имъ приношенiя золота и серебра, сжигая передъ дощечками, на которыхъ выгравированъ числовой знакъ семьи, бумажки, покрытыя тонкимъ слоемъ этихъ металловъ и представляющiя золотые и серебряные жезлы, которые даны имъ, чтобы удовлетворять потребностямъ ихъ духовной жизни? Для чего, наконецъ, изготовляютъ для нихъ полныя одежды изъ шелковой бумаги, картонные домики, храмы въ минiатюрѣ, которые церемонiально превращаютъ въ пепелъ въ жаровняхъ, помѣщенныхъ у подножiя жертвенниковъ, посвященныхъ культу предковъ, если духи никогда не посѣщаютъ кровли, укрывающiя ихъ сошествiе, если умершiе не переживаютъ нематерiальнымъ образомъ физической смерти, если они не населяютъ пространство, насъ окружающее, если ихъ тѣни не блуждаютъ безпрестанно въ мѣстахъ, которыя были близки имъ при жизни? Таковы смущающiя сомнѣнiя, которыя волнуютъ умы китайскихъ ученыхъ, и которыя они охотно оставляютъ нерѣшенными, предпочитая положенiе, угодливое по отношенiю къ народнымъ суевѣрiямъ. Народъ, со своимъ одностороннимъ опредѣленiемъ не колеблется въ своей могучей вѣрѣ. Къ тому-же при династiи Ханъ явился буддизмъ, давшiй ему склонность къ осязаемымъ божествамъ. По мнѣнiю простого народа, смерть не избавляетъ отъ страстей. Души умершихъ происходятъ изъ бытiя, такъ какъ онѣ существуютъ, и бытiе это онѣ продолжаютъ после смерти. Онѣ любятъ и ненавидятъ, какъ при жизни. Онѣ ненавидятъ особенно ужасно, съ жестокостью, которая, такъ сказать, удесятеряется ихъ освобожденiемъ отъ тѣлесныхъ узъ, и этимъ мотивируется суевѣрный страхъ народа. Онѣ страдаютъ, стонутъ, взываютъ и пугаютъ людей своими зловѣщими жалобами. Что значатъ особенно частыя, по общему мнѣнiю, на пустынныхъ распутьяхъ, завыванiя, которыя слышатся иногда въ тишинѣ спокойной ночи, какъ если не то, что какой-нибудь духъ испытываетъ мученiя голода? Почему, въ теченiе времени, близкаго къ новому году, слышатся подавленные стоны, которые кажутся исходящими изъ вѣтвистой среды священной рощи пагоды, какъ не потому, что души усопшихъ не имѣютъ болѣе живущей семьи, чтобы поддерживать ихъ культъ или потому, что ихъ нисходящiе родственники пренебрегаютъ ими, потому что онѣ страдаютъ отъ холода, отъ покинутости, отъ отсутствiя питанiя, отъ духовной нищеты, наконецъ, столь близкой, какъ можно было видѣть, отъ нищеты человѣческой? И маленькiе голубые огни, которые прыгаютъ вдоль травянистыхъ ручьевъ, блуждающiе огни около могилъ, эти физическiя явленiя, происшедшiя отъ сырости, столь волновавшiя французскихъ крестьянъ, суть для китайцевъ свѣтозарныя тѣла духовъ, сама душа, освободившаяся отъ своихъ физическихъ узъ, начало тонкое, по преимуществу.

II

Громадное большинство народа утверждаетъ категорически, что различныя таинственныя явленiя природы представляютъ собою лишь способы, которыми духи проявляются намь; и, что угнетаетъ китайца, это мнѣнiе, что добрые и злые генiи, ибо на землѣ всегда были добрые и злые люди, часто посѣщаютъ его жилище и, что если онъ совершенно не можетъ надѣяться на участiе доброжелательныхъ духовъ, кромѣ, какъ во время совершенiя обрядовъ, когда онъ приглашаетъ ихъ занять мѣсто у его очага, онъ долженъ во всякiй моментъ дня, и, особенно, ночи, опасаться какого-нибудь злостнаго замысла гибельнаго гнома, очень радующагося злу, которое онъ задумалъ причинить. То, чего боится человѣкъ изъ простого народа, это суть жестокiя намѣренiя злыхъ духовъ Ма-Куаи проклятыхъ дьяволовъ, которые съ сумасшедшей пляской и пѣснями ходятъ по горамъ и долинамъ, въ постоянныхъ поискахъ случая подбросить какой-нибудь дурной жребiй. При мысли объ этомъ, китаецъ блѣднѣетъ и дрожитъ, какъ нашъ ребенокъ, которому сказали-бы о приходѣ «буки». Лао-Цзы, философъ современный Конфуцiю, который оставилъ по себѣ въ Китаѣ одно изъ наиболѣе популярныхъ воспоминанiй, счелъ необходимымъ отдать должное этимъ мистическимъ тенденцiямъ китайского народа и придумалъ, чтобы ему понравиться, цѣлую спиритическую доктрину. По его словамъ, въ вопросѣ о духахъ нѣтъ основанiй для сомнѣнiя: Духи существуютъ. Но кто они? Они суть души умершихъ, духовно переживающiя физическое уничтоженiе. Эти духи распредѣляются по разряду заслуги и согласно съ тѣмъ, каковы были ихъ поступки въ теченiе ихъ человѣческой жизни, на пять классовъ, изъ коихъ два крайнiе суть сборище генiевъ — Шенъ-Сенъ и секта демоновъ Куаи-Се. Шенъ-Сенъ, какъ-то показываетъ ихъ названiе, прiобрѣли черезъ свои добродѣтели привиллегированное положенiе: это суть боги. Вполнѣ свободные отъ всякой земной заботы, они обитаютъ чудесный Эдемъ. Душа ихъ своимъ аскетизмомъ, своимъ отрѣшенiемъ отъ удовольствiй и послѣдовательнымъ равнодушiемъ къ благамъ сего мipa, уничтожила узы, которыя привязывали ее къ землѣ. Она отлетѣла, какъ испаряется капля эөира, къ волшебному жилищу Трехъ-Острововъ, обиталищу блаженныхъ. Эти острова называются: Понъ-Лаи, Тонъ-Ханъ и Инъ-Хеу. Они расположены приблизительно въ 700 миляхъ отъ китайскаго берега, среди Желтаго моря, къ Востоку, и можно получить представленiе о красотѣ ихъ, смотря въ весеннее утро на льющее потоки свѣта солнце. Впрочемъ, безполезно стремиться открыть ихъ. Ихъ таинственное мѣстоположенiе можетъ быть узнано только послѣ смерти и доступъ къ нимъ возможенъ только прiобрѣтшему право тамъ находиться. Одинъ чародѣй, по имени Сунъ-Хе, какъ кажется, вывѣдалъ у духа, который его посѣщалъ, секретъ географическаго мѣстоположенiя Трехъ – Острововъ и поспѣшилъ открыть его императору Хе-Хуанъ-Ти, который царствовалъ за 219 лѣтъ до Iисуса Христа; но экспедицiя, которую тотчасъ отправилъ этотъ монархъ, хотя составленная изъ лучшихъ представителей китайскаго общества, наиболѣе образованныхъ молодыхъ людей и наиболѣе красивыхъ дѣвушекъ Небесной Имперiи, смогла только издали мелькомъ увидѣть сiяющую розовымъ свѣтомъ атмосферу этого Эдема. Вдругъ поднялся сильный вѣтеръ, который свирѣпо вздымая волны, отбросилъ нечестивую флотилiю на Печилiйскiе берега. Говорятъ, души находятъ на Трехъ Островахъ тонкую и благоухающую траву, которой онѣ лакомятся. Онѣ питаются также чудесными плодами, драгоцѣнными камнями, жемчугами и бриллiантами. Онѣ завтракаютъ запахомъ розы, въ полдень вкушаютъ лучъ солнца, ужинаютъ музыкальнымъ мотивомъ. Онѣ пьютъ капли росъ въ чашечкѣ цвѣтовъ и погружаются въ потокъ нектара, который бьетъ ключемъ изъ скалы нефрита. Жизнь генiевъ протекаетъ въ постоянномъ очарованiи. Они направляются, куда ихъ влечетъ фантазiя, поддерживаемые благоухающимъ вѣтеркомъ, который имъ повинуется, сидя на розовыхъ листахъ, на которыхъ они разъѣзжаютъ, сколько хотятъ. Они осуществляютъ свои желанiя, тотчасъ-же, какъ ихъ почувствуютъ, однимъ словомъ, они живутъ въ очаровательномъ сновидѣнiи.

По существу своему добрые и милосердные, хотя и склонные къ пассивному спокойствiю, Шенъ-Сенъ охотно выслушиваютъ молитвы, съ которыми благочестиво обращаются къ нимъ добродѣтельные люди. Ихъ почитаютъ и уважаютъ подъ именемъ покровителей. Одинъ изъ нихъ, котораго считаютъ въ Китаѣ покровителемъ очага, маленькiй гномъ съ радостнымъ лицомъ изображается безумно рѣзвящимся съ папиросой въ губахъ и съ широко раздавшимся отъ смѣха ртомъ. Его изображенiе помѣщаютъ вблизи огня. Это генiй домашняго счастья, подобный римскимъ богамъ-ларамъ. Есть также богиня Ma-Су, эмблема сыновняго почтенiя. При жизни она была дочерью бѣдныхъ рыбаковъ изъ Синъ-Хуа. Однажды, въ то время, какъ ея отецъ и два брата были въ морѣ, она заснула на одеждахъ, которыя починяла. Во снѣ она увидѣла, что буря повергала въ опасность лодки ея родныхъ. Несчастные должны были быть поглощенными моремъ, когда Ma-Су смогла схватить каждой изъ своихъ рукъ по лодкѣ съ братьями на нихъ и своими губами судно, на которомъ находился ея отецъ. Она довела ихъ, плывя такимъ образомъ, до гавани но, прежде чѣмъ достигла земли, услыхала голосъ своей матери, которая звала ее. Не думая о послѣдствiи своего неразумiя, она отвѣтила на этотъ зовъ, и ея раскрывшiйся ротъ выронилъ судно ея отца, которое погрузилось въ море. При видѣ этой катастрофы Ма-Су пробудилась. Она была счастлива обнаружить, что это приключенiе было лишь кошмаромъ; однако, грудь ея давило и она опасалась несчастья. Ея сонъ оказался, дѣйствительно, предостереженiемъ. Вскорѣ она узнала, что буря застала лодки ея родныхъ; что ея братья были почти чудомъ спасены отъ смерти; но отецъ быль похищенъ свирѣпымъ моремъ. Тогда охваченная отчаянiемъ, она рѣшила пожертвовать собою для искупленiя своего легкомыслiя и умерла, чтобы умилостивить разгнѣванную тѣнь своего отца. Ma-Су сдѣлалась генiмъ: она имѣетъ свои храмы и своихъ правовѣрныхъ. Моряки избрали ее покровительницей; они молятся ей, когда бушуетъ буря. Первая звѣзда, которая появляется вечеромъ на зенитѣ, это ея безпокойная душа, она слѣдитъ за паденiемъ солнца ночью, чтобы удалиться лишь при новой зарѣ.

III

Куаи-Се, напротивъ, духи, по существу своему, злые, происшедшiе отъ нечестивыхъ и злыхъ человѣческихъ существъ, жизнь которыхъ была безчестной и постыдной. Чтобы искупить свои преступленiя, — многiе на землѣ были обезглавлены, — они осуждены вѣчно блуждать, будучи всегда привлекаемы мѣстами, которыя они посѣщали при жизни. Предоставленные себѣ, волнующiеся, проклятые и внушающiе страхъ, они не знаютъ, что придумать, чтобы причинить зло. Природа ихъ, злая сама по себѣ, съ каждымъ днемъ ухудшается болѣе отъ страданiя за ихъ временное существованiе, и злоба ихъ обостряется изъ-за несчастiя, которое выпало имъ на долю. Это суть демоны. Увы! Совершенно не надо призывать ихъ, чтобы они занялись людьми. Они только ищутъ случая вмѣшаться въ человѣческiя дела, чтобы запутать ихъ, посѣять раздоры, вызвать катастрофы: они суть ферменты зла. Куаи, ихъ родовое названiе, есть выраженiе, которое обозначаетъ одновременно черепаху и дьявола. Въ китайской космогонiи черепаха, низкая тварь, совершила съ ненавистнымъ существомъ змѣей, первое прелюбодѣянiе. Она считается, согласно этому образу мыслей, проклятымъ животнымъ, эмблемой невѣрности, наиболѣе достойной презрѣнiя. Это Куаи, которыхъ слышатъ злобно хохочущими среди бури и которые собираются зазывать вмѣстѣ съ вѣтромъ въ дни грозы. Ихъ жалобы и проклятiя раздаются на поверхности земли, гдѣ они производятъ грозные шумы. Чтобы отвратить ихъ, народъ помѣщаетъ въ мѣстахъ, которыя они обыкновенно посѣщаютъ, маленькiя дощечки, выкрашенныя въ бѣлый цвѣтъ, на которыхъ колдунъ пишетъ формулы заклинанiя каббалистическими знаками, сдѣланными черными и красными черточками. Нѣсколько разъ въ году, особенно въ деревняхъ, имъ приносятъ жертвы. Животныя закалываются на землѣ, которой даютъ напитаться кровью жертвъ. Кажется, что злые духи охотники до этого: «Примите, о духи!» произноситъ жертвоприноситель. Духи принимаютъ черезъ почву, которая пьетъ. Тогда, какъ генiи, когда они посѣщаютъ землю, находятъ удовольствiе въ сiяющемъ свѣтѣ солнца, Куаи всегда окружаютъ себя тьмой. Они прячутся въ продолженiи дня, чтобы разсѣяться среди живущихъ существъ, когда ночь распростираетъ свои покровы, покровительствующiе ихъ отвратительности. Чѣмъ сгущеннѣе тьма, чѣмъ пустыннѣе мѣстность, тѣмъ больше ихъ смѣлость. Они устраиваютъ причудливыя процессiи среди лѣсовъ, старательно избѣгая проходить черезъ свѣтлыя мѣста или пересѣкать лунный лучъ. Они составляютъ хороводы, которые можно слышать проходящими въ воздухѣ съ сильнымъ шумомъ и къ ужасу китайскихъ крестьянъ. Предпочитаемыя ими убѣжища, это глубокiе лѣса, перекрестки дорогъ, мосты, трясины, покинутыя каменоломни, развалины и могилы. Услышатъ-ли въ ночной тишинѣ зловѣщiй крикъ лесной совы или жалобу какого другого ночного животнаго, сейчасъ-же придаютъ ему значенiе дурного предзнаменованiя. Это семиголовая птица зоветъ больного; это четвероногiй Ке-Линъ кричитъ о смерти. Если есть больной сосѣдъ, каждый видитъ въ этомъ предсказанiе его близкой кончины. Если онъ умираетъ, это подтвержденiе догадки.

Если онъ доживаетъ, суевѣрiе не задѣто этой неудачей. Крикъ, безъ сомнѣнiя, не относился къ деревнѣ, которая его услышала, или рокъ былъ отвращенъ благожелательнымъ вмѣшательствомъ стараго бонзы, отца больного, благочестiе котораго оставило въ этомъ краю неизгладимыя воспоминанiя. По книгѣ И-Кинъ, трактующей космогоническую систему физическаго мiра, генiи происходятъ отъ мужского начала жизни, Инъ, молнiи, нераздѣлимой силы. Злые духи происходятъ отъ тьмы, Янъ, женскаго начала, которое молнiя освѣщаетъ, разсѣкаетъ, оплодотворяетъ. Чтобы представить эти двѣ сущности, прибѣгаютъ къ простымъ черточкамъ кистью. Правая непрерывная линiя изображаетъ Инъ; линiя, разбитая на двѣ равныя части, раздѣленная посрединѣ, даетъ представленiе Яна. Соединяя эти двѣ схемы, получаютъ восемь Куа или троебрачныхъ Фо-Хи, которые, будучи размѣщены въ начальномъ кругѣ небытiя, составляютъ идеальное изображенiе творенiя. Различныя превращенiя, фазы, чрезъ которыя прошелъ матерiальный мipъ, обозначаются такимъ образомъ: три мужскихъ штриха для эөира, три женскихъ для земли; одинъ штрихъ женскiй и два мужскихъ для чистой текучей жидкости, одинъ штрихъ женскiй между двумя мужскими для чистаго огня; одинъ мужской и два женскихъ для грома; два мужскихъ и одинъ женскiй для вѣтра; одинъ мужской между двумя женскими для воды; наконецъ, два штриха женскихъ и одинъ мужской для обозначенiя горъ. Нѣдра земли населены сверхъестественными существами какъ-то: Инъ-Янъ-Се, соединенiе двухъ жизненныхъ началъ, который управляетъ временами. Демонъ, съ лицомъ наполовину чернымъ, наполовину бѣлымъ, властелинъ настоящаго и будущаго. Также великiй бѣлый дьяволъ Ханъ-Пинъ-Куаи съ круглыми налитыми кровью глазами, которые выходятъ изъ своихъ орбитъ, со спутанными, похожими на гнѣздо разъяренныхъ змѣй, волосами, съ висячимъ языкомъ, готовымъ схватить неблагоразумную добычу и Аи-Па-Куаи, маленькiй черный шалунъ, безобразный гномъ, весь мохнатый, языкъ котораго тонкiй, какъ шпага, похожъ на гадюку, готовую броситься. Существуетъ цѣлая теорiя о демонахъ, по желанiю рогатыхъ, до ужаса гримасничающихъ, во всемъ подобныхъ дьяволамъ христiанскаго ада. Въ Пагодахъ бонзы показываютъ посѣтителю, ихъ о томъ попросившему, длинныя полотна, на которыхъ художники нашли удовольствiе изобразить ужасающiя сцены адскихъ мученiй. Здѣсь можно видѣть проклятыхъ духовъ съ птичьими, лошадиными, ослиными и свиными головами, мучающихъ людей всякими самыми отвратительными способами, какiе только можетъ предположить бредовое воображенiе. Это несчастные, воткнутые на вертелъ и поджариваемые страдальцы, преданные истязанiю колесомъ, которое вращаясь, каждымъ своимъ зубцомъ обрываетъ кусокъ ихъ тѣла. Присужденные къ вертящейся ступѣ, которой дѣйствуетъ, смѣясь сатанинскимъ смѣхомъ, гномъ, въ то время, какъ мучимый дѣлается совсѣмъ маленькимъ и тщетно ищетъ уберечься, прижимаясь къ стѣнкамъ ступы, въ которой онъ помѣщенъ, отъ ужасныхъ ударовъ, дробящихъ его тѣло. Люди, привѣшенные желѣзными скобами, вогнанными въ кожу живота, къ раскаленнымъ до бѣла висѣлицамъ, съ которыхъ струится кипящая вода; мужчины, которыхъ медленно пилятъ, женщины, съ распоротыми животами, внутренности коихъ наматываются на блоки, усѣянные остроконечiями. Нѣкоторые служатъ мишенью подлымъ повѣсамъ, съ змѣиной головой, свинымъ тѣломъ и утиными ногами, рѣшетящимъ ихъ стрѣлами; другимъ, привязаннымъ къ столбамъ, выкалываются глаза демонами, съ лицомъ, похожимъ на вздувшiеся отъ жира пузыри, и козлинымъ тѣломъ, эти послѣднiе пользуются глазами своихъ жертвъ, какъ мячами для игры и бросаютъ ихъ въ пасть отвратительной ящерицы. Одни повергнуты въ чаны кипящаго масла, другiе въ бочки, наполненныя зажженной смолой. Здѣсь рвутъ клещами языкъ у мужчины, тамъ отрѣзаютъ руки и ноги у женщины, въ другомъ мѣстѣ сдираютъ кожу съ ребенка. Вь одномъ углу громадными каменными глыбами, побиваютъ бѣдныхъ людей, хватающихся за злобнаго демона, безчестная роль котораго состоитъ въ томъ, чтобы покровительствовать имъ и привлекать ихъ одной рукой, тогда, какъ другой онъ бросаетъ имъ въ горло расплавленный свинецъ. Все это движется, крутится, корчится въ судорогахъ среди вертящихся огней, которые лижутъ мучимыхъ, никогда не сжигая ихъ. Вотъ другiя мѣста скорби. Послѣ огня, ледъ. Неясно освѣщенные большой луной, изображены огромные ледники, въ области съ низкимъ горизонтомъ и ночнымъ небомъ. Тамъ царствуетъ особая богиня, которую художники пагодъ силятся изобразить подъ видомъ существа фатальной красоты, съ сладострастными взглядами и привлекающими жестами: это очарованiе зла. Она возсѣдаетъ на вершинѣ дерева, усѣяннаго колючками. Повсюду вокругъ нея, плѣненная ея прельщенiями, копошится толпа въ менструальной крови, которую мегера счищаетъ съ своихъ одеждъ. Отвратительные въ своей животной страсти, несчастные не кажутся безпокоющимися сильнымъ холодомъ, заставляющимъ синѣть ихъ тѣла.

Они живутъ лишь для сладострастiя. Все ихъ существо стремится къ желаемой женщинѣ. Они бросаются на приступъ, жмутся къ дереву, на которомъ находится богиня и жертвуютъ собой, пронзая себя его иглами такъ, и въ столь большомъ количествѣ, что предусмотрительный демонъ усиленно занятъ тѣмъ, чтобы срывать эти человѣческiя грозди, кровь которыхъ выжимается на нечестивомъ тронѣ, для того чтобы выбросить ихъ въ вязкую, липкую рѣку, которая протекаетъ неподалеку и теряется во тьмѣ.

IV

Чего бы не сдѣлали китайцы, чтобы отвратить отъ себя эти чудовища, избѣжать ихъ козни, уйти отъ ихъ осужденiя. Они такъ боятся ихъ, что дрожатъ, даже при мысли произнести ихъ имя и этотъ ужасъ легко понятенъ, когда подумать, что бѣдные люди дѣйствительно вѣрятъ въ существованiе этихъ мученiй. Имъ кажется, что демоны, въ безпрестанныхъ поискахъ жертвы, будутъ привлечены уже однимъ фактомъ произнесенiя ихъ имени въ разговорѣ, сколь бы общеполезенъ онъ ни былъ, и ни за что въ мipѣ они не захотѣли бы возбудить ихъ. Такъ какъ духи движимы чувствами, въ точности подобными чувствамъ человѣческимъ существуютъ два средства отвратить ихъ, когда они ожесточатся на живого человѣка: молитва или угроза. Нѣкоторыя лица, одаренныя сверхъ-естественнымъ могуществомъ одни могутъ противостать имъ, устранить ихъ, держать въ почтенiи и даже сбить ихъ съ толку. Эти привилегированныя существа не суть, какъ можно было бы подумать, священники, но вполнѣ простые люди изъ народа, личности, правда, нѣсколько странныя, причудливыя замашки которыхъ обнаруживаютъ обычное сношенiе ихъ съ генiемъ. Эти лица имѣютъ блуждающiй взглядъ, исхудалую фигуру, хриплый голосъ: это колдуны. За какую-нибудь мелкую монету, они соглашаются вступить въ сношенiе съ оккультной силой, близко имъ знакомой, и среди чрезвычайной обстановки, на которую наиболѣе скептическiе, охваченные ужасомъ смотрятъ безъ смѣха, они прогоняютъ демона. Особенно ищутъ ихъ вмѣшательства, въ случаѣ, когда болѣзнь не поддается леченiю врачей. Согласно народнымъ вѣрованiямъ, одна изъ способностей злыхъ духовъ состоитъ вь томъ, чтобы, скрытно проникнувъ въ тѣла живыхъ существъ, внести въ нихъ разстройство, вызвать и развить болѣзни и подвергнуть опасности самую жизнь своихъ жертвъ. Каждая болѣзнь имѣетъ своего демона! Безсилiе, анемiя, блѣдность обязаны своимъ происхожденiемъ гномамъ, которые раскрыли кожныя поры, чтобы постепенно заставить улетучиться жизненную теплоту. Лихорадка приносится изъ подземныхъ областей вѣтрогономъ, однимъ изъ приспѣшниковъ адскаго очага, который дуетъ въ голову больного. Нѣтъ болѣзней, включая заразительныя и эпидемичныя, какъ оспа, холера, чума, которыя не были бы приписаны вреду дьяволовъ. Однимъ словомъ, состоянiе болѣзни – это одержанiе духомъ зла. Въ силу могущества, сообщаемаго ему благодѣтельнымъ генiемъ, которымъ онъ воодушевленъ, колдунъ идетъ прямо противъ зла и заклинаетъ его. Спиритическое дѣйство производится всегда ночью, съ тѣмъ, чтобы быть увѣренными оказаться въ присутствiи проклятаго духа, вредоносному дѣйствiю котораго покровительствуетъ темнота. Требуется поразить его, именно, въ самомъ его всемогуществѣ. Колдунъ, причудливо нарядившiйся, съ угловатымъ колпакомъ на головѣ, съ лицомъ загримированнымъ такимъ образомъ, чтобы придать ему ужасающее выраженiе, съ удлиненными и поднятыми къ вискамъ бровями, съ губами, обрамленными бѣлыми и черными линiями, входитъ въ жилище, куда онъ былъ приглашенъ и помѣщается въ сосѣдней съ больнымъ, ближайшей къ выходу, комнатѣ. Сначала онъ садится передъ маленькимъ столомъ, накрытымъ жертвенной скатертью, на которомъ горятъ двѣ свѣчи и дымится курильница. Пребывъ недолго вдумчивымъ, онъ вскорѣ приходитъ въ волненiе, какъ пиөiя на своемъ треножникѣ; скоро его движенiя усиливаются, онъ мечется такъ, точно скачетъ на горячей лошади, производитъ безпорядочныя подпрыгиванiя, какъ бы ритмируемыя хриплыми и горловыми восклицанiями. Грудь его стѣснена, глаза загораются, въ немъ замѣчается ростъ интенсивнаго возбужденiя: это приходитъ генiй. Наконецъ, одержимый немного успокаивается. Онъ кажется преобразившимся, и движенiя его рукъ, какъ бы обнимаютъ кругозоръ. Онъ говоритъ; но слова, имъ произносимыя, относятся къ таинственному нарѣчiю, котораго никто не понимаетъ. Иногда, однако, этотъ невѣжественный человѣкъ изъ необразованнаго народа изумляетъ своихъ слушателей, правильно выражаясь на мандаринскомъ языкѣ, на языкѣ Куанъ-Хуа. Но голосъ его, вначалѣ важный, становится скоро прерывистымъ. Слова прерываются нервными иканiями; его руки вновь безпорядочно двигаются. Онъ протягиваетъ ихъ и поясняетъ выразительной мимикой, что онъ желаетъ имѣть острый предметъ для рта.

Жестъ понятъ присутствующими и они протягиваютъ ему саблю. Колдунъ тотчасъ за нее схватывается, подноситъ къ губамъ и быстрымъ ударомъ дѣлаетъ себѣ надрѣзъ подъ языкомъ. Кровь, истекающая изъ этой раны, собирается въ чашу. Колдунъ пользуется ею, какъ чернилами, чтобы, съ помощью обыкновенной кисти, нанести на листы желтой бумаги кабалистическiе знаки, которые, по словамъ вѣрующихъ, представляютъ собою повелительные приказы злымъ духамъ. Въ то время, какъ онъ поспѣшно пишетъ, присутствующiе, не колеблясь, похищаютъ нѣкоторые изъ этихъ драгоцѣнныхъ листовъ для личнаго своего пользованiя. Между тѣмъ колдунъ кончилъ писанiе.

Тогда, забравъ всѣ запачканные его кровью листы, онъ встаетъ и проходитъ въ комнату больного. Этотъ послѣднiй распростертъ по землѣ на цыновкѣ. Вблизи него помѣстили двѣ большiя канделябры, въ которыхъ горятъ красныя свѣчи. Повсюду вокругъ его ложа разбросаны золотыя и серебряныя бумаги и почва усѣяна молитвенными листками. Скача, какъ сумасшедшiй вокругъ неподвижнаго пацiента, со скрещенными на груди руками, колдунъ вопитъ громкимъ голосомъ; онъ бросаетъ одну за другой формулы заклинанiя и въ бѣшеной пляскѣ, взъерошивая волосы, производитъ чрезвычайный шумъ. Чтобы увеличить силу его заклинанiя, люди стараются въ то же время усиленно ударять въ тамъ тамы, гонги, кимвалы, по всякому звучащему предмету, каковъ бы онъ ни былъ, и эта дикая какофонiя, дополняемая криками, издаваемыми, по мѣрѣ силъ, присутствующими, увлекаемыми дьявольскимъ колдуномъ, имѣетъ цѣлью превратить въ бѣгство злого духа, устрашая его. Наконецъ, истощившись, съ упавшими силами, заклинатель издаетъ пронзительный судорожный крикъ, вытягивается и падаетъ навзничь. Церемонiя окончена. Больному между тѣмъ для лишней предосторожности даютъ питье: пепелъ желтыхъ бумагъ, на которыхъ были написаны формулы заклинанiя смѣшанъ съ напиткомъ, приготовленнымъ изъ рисоваго алкоголя и настойки благовонныхъ растенiй. Если излеченiе не приходитъ въ послѣдующiе дни, это потому, что злой духъ еще упорнѣе и злѣе, чѣмъ предполагали. Опасность для больного является отъ этого болѣе сильной. Поэтому еженедѣльно начинаются новыя заклинанiя, до тѣхъ поръ, пока въ этомъ особеннаго рода состязанiи окажется побѣжденнымъ одинъ изъ двухъ принциповъ, т.е., больной выздоровѣетъ или умретъ.

V

Во время эпидемiи, когда зло простирается на цѣлое скопище народа, поступаютъ различно. Нечестивое могущество явно слишкомъ сильно, чтобы думать о насилiи. Тогда примѣняютъ кротость. Въ бѣдныхъ деревняхъ довольствуются изготовленiемъ маленькаго парома, на который наваливаются съѣстные припасы, главнымъ образомъ свинина, до которой духи, кажется, охотники, пироги, плоды, пальмовое вино. Этотъ паромъ украшается, какъ жертвенникъ; на немъ водружаются многоцвѣтныя знамена изъ шелковой бумаги, зажигаются палочки ладана; кладутся слитки олова и мѣди. Наконецъ, его съ большой торжественностью относятъ къ сосѣдней рѣкѣ. Привлекши злыхъ духовъ края всякаго рода любезными словами, различными приглашенiями, плѣнительными обѣщанiями, ихъ просятъ отвѣдать этого предлагаемаго общиной угощенiя. Когда предполагаютъ, что генiи зла собрались и что, будучи прожорливыми, они торопятся угоститься, не остерегаясь западни, которая имъ приготовлена, осторожно пускаютъ паромъ плыть по теченiю рѣки. Въ общинахъ болѣе богатыхъ, и, когда эпидемiя или бѣдствiе требуютъ, для своего отвращенiя большихъ жертвъ, приступаютъ къ пышнымъ церемонiямъ въ пагодахъ. Это суть Пу-Ту, обряды умилостивительные, если гнѣвъ духовъ только предчувствуется и хотятъ удалить будущiя бѣды, или искупительные, если зло уже царитъ и пытаются обезоружить ярость демоновъ. Церемонiи Пу-Ту происходятъ ночью, среди большого стеченiя народа, въ присутствiи высшихъ властей края. Онѣ длятся четыре ночи и соединены съ публичными иллюминацiями, которыя состоятъ въ освѣщенiи улицъ, частныхъ домовъ, публичныхъ зданiй и пагодъ фонарями изъ цвѣтной бумаги, имѣющими формы необыкновенныхъ животныхъ. Впродолженiе всѣхъ церемонiй, бонзы священнодѣйствуютъ, одѣтые въ свои длинныя тоги желтаго шелка, имѣя во главѣ того изъ нихъ, который, чрезъ наложенiе огня на его голову, былъ провозглашенъ святымъ, и съ тѣхъ поръ пользуется исключительной привилегiей носить золоченую митру, похожую на митру католическихъ епископовъ. Сначала приносятъ маленькую фигуру изъ картона, изображающую человѣка на лошади. Одинъ изъ бонзъ поетъ и пишетъ формулу вѣжливости на листѣ желтой бумаги, который, затѣмъ свернувъ, вкладываетъ въ руку куклѣ. Снабженный этимъ посланiемъ всадникъ ввергается въ жаровню, гдѣ превращается въ пепелъ вмѣстѣ съ лошадью. Эта личность представляетъ собою посла, котораго отправляетъ городъ къ трону Ию-Хуана, бога Нефрита1, чтобы пригласить его на церемонiю. Вслѣдъ за тѣмъ мандарины края простираются у подножiя алтарей, кладутъ на него зажженыя ими палочки сандальнаго дерева и медленно дѣлаютъ каждый девять почтительныхъ колѣнопреклоненiй. Тогда происходятъ пять черепицъ, которыя помѣщаютъ на землѣ одну рядомъ съ другой; онѣ изображаютъ области ада. На каждую изъ нихъ безпорядочно бросаются бумажные силуеты, представляющiе духовъ. Одинъ изъ бонзъ обходитъ вокругъ нихъ, поочередно разбиваетъ ударами колотушки всѣ пять черепицъ и уноситъ силуеты. Этотъ обрядъ имѣетъ цѣлью разрушить скалистыя препятствiя, могущiя помѣшать приглашеннымъ божествамъ покинуть нѣдра земли, чтобы выйти на почву общины. Съ цѣлью указать духамъ путь, которымъ они должны слѣдовать, чтобы придти въ пагоду, на деревьяхъ окрестностей изрѣдка вѣшаютъ свѣтящiеся шары, съ начертанными на нихъ кабалистическими знаками. Можетъ быть въ окрестностяхъ есть рѣка? Въ такомъ случаѣ отправляются процессiей къ ея берегамъ и пускаютъ на нее маленькiя вазы, въ формѣ цвѣтовъ, съ плошками на нихъ, эти вазы послужатъ кораблями, на коихъ духи смогутъ помѣститься. Второй вечеръ посвящается принятiю духовъ. Приглашенные прибыли. Въ честь ихъ сжигаютъ куски ладана, обращаютъ въ пепелъ кипы золотыхъ и серебряныхъ бумагъ. Повсюду вокругъ храма воздвигнуты маленькiя лавки, гдѣ возсѣдаютъ картонные манекены, хозяева и приказчики этихъ фиктивныхъ магазиновъ. Сюда, какъ полагаютъ, духи приходятъ запастись всѣмъ, что имъ необходимо. Они находятъ здѣсь: портныхъ, бельевщиковъ, сапожниковъ, парикмахеровъ, брадобреевъ и мозольныхъ операторовъ. Имъ предлагаютъ полныя одежды, бѣлье, шляпы, обувь, все сдѣланное изъ бумаги и выставленное въ картонныхъ лавкахъ. Ихъ осыпаютъ также съѣстными припасами. На нанизанныхъ полкахъ только и видны, груды фруктовъ, рубленаго мяса, соленыхъ и копченыхъ рыбъ, пирамиды рисовыхъ пироговъ, горы золоченыхъ хлѣбовъ, лѣса нѣжнаго разноцвѣтнаго тѣста. Для ихъ удовольствiя бодрствуютъ ночью, посвящая имъ курильню опiума и игорный домъ также изъ картона. Въ отдаленномъ углу пагоды, позади цѣломудренно опущенныхъ занавѣсей, имъ отводится помѣщенiе. Съ одной стороны мужское, съ другой женское. Эти убѣжища заключаютъ въ себѣ соломенныя настилки, картонныя изголовья, лоскутныя одѣяла и листки бумаги, которые должны служить салфетками. Въ третiй вечеръ происходитъ прiемъ, въ собственномъ смыслѣ. Это день банкета. На немъ присутствуютъ идолы пагоды, размѣщенные кругомъ стола, за которымъ прислуживаютъ бонзы, исполняя въ этомъ случаѣ обязанности дворецкаго. Пиршество обставлено крайнѣ заботливо. На него принесено все, что можетъ доставить наиболѣе утонченнаго китайская кухня. Китайцы превосходятъ себя въ кулинарныхъ нелѣпостяхъ, чтобы снискать благорасположенie духовъ, съ которыми они хотятъ примириться. Послѣ освященiя пиршества, совершаемаго при помощи молитвъ и духовныхъ пѣсенъ, зажигаютъ громадный костеръ, на которомъ уничтожаются всѣ дары при шумѣ фейерверковъ, при трескѣ петардъ и отблескѣ разноцвѣтныхъ ракетъ. Наконецъ, въ четвертый вечеръ, даютъ второй пиръ, но болѣе скромный запоздавшимъ духамъ и увѣчнымъ, кои не могли присутствовать на предыдущихъ вечерахъ. Заготовлены тѣ-же приношенiя. Однако, количество ихъ меньше и можно замѣтить, что, на этотъ разъ, учащаютъ соусы и каши, деликатное вниманiе къ усталымъ духамъ, которые не могли бы отвѣдать высоко поднятыхъ блюдъ, и къ тѣмъ изъ гномовъ, кои, будучи обезглавлены при ихъ земной жизни, могутъ поглощать своей разверстой шеей лишь отвары и пюре. Вотъ, какимъ образомъ отвращаются бѣды, побѣждаются эпидемiи, избѣгаются катастрофы. Императоръ Kia- Кингъ, который въ послѣднемъ вѣкѣ, неразумно освободилъ одного изъ этихъ демоновъ, удаливъ камень, сдерживавшiй его въ тѣни одного колодца, гдѣ онъ любилъ находиться, долженъ былъ, увидѣвъ свою имперiю разоряемою послѣдовательными градомъ и бурями, принести публичное покаянiе и вернуть на мѣсто камень колодца, чтобы остановить бѣдствiя, навлеченныя имъ на его народъ тѣмъ, что онъ причинилъ неудовольствiе оккультной силѣ.

VI

Чрезвычайно склонные къ преувеличенiю того, что они считаютъ оскорбленiемъ ихъ могущества, духи также въ высшей степени ревнивы къ людскому счастью. Вотъ почему слѣдуетъ внимательно остерегаться хвастать богатствами или даже только считать себя счастливымъ. Вотъ, напримѣръ, отецъ, будучи гордъ родившимся у него ребенкомъ, выхваливаетъ повсюду его прелесть. Онъ далъ ему нѣжное наименованiе. Называетъ его: бриллiантомъ, росой, утренней зарей, бутономъ лотоса, золотымъ сѣмячкомъ и чистымъ жемчугомъ. Какое безумiе! Этой необдуманности достаточно, чтобы возбудить зависть демона, который узнавъ о счастьи этой семьи, распространитъ на нее смерть. Находятся также благоразумныя лица, дающiя новорожденнымъ презрительныя имена или унизительныя прозвища. Именуютъ ихъ безобразными, огорченiями, язвами. Во время холеры имя дизентерiи одно изъ наилучше приноровленныхъ. Оно разсматривается, какъ извѣстный талисманъ. Если на публичномъ мѣстѣ казненъ преступникъ, тотчасъ же, какъ голова его отскочила, присутствующiе спѣшатъ издавать разноголосные крики, чтобы обратить въ бѣгство его мерзкую душу. Это очевидно, однимъ злымъ духомъ болѣе, коли онъ совершилъ преступленiе, караемое смертной казнью, и есть полное основанiе опасаться, чтобы онъ не посѣтилъ теперь этихъ мѣстъ, съ цѣлью совершить въ нихъ злодѣянiя. Въ мъстностяхъ, гдѣ много тигровъ или змѣй, этимъ обожествляемымъ животнымъ воздвигаютъ маленькiе храмы. Это деревянныя часовни, въ формѣ конуръ, помѣщенныя у подножiя большихъ деревьевъ; въ нихъ кладутся нѣсколько скелетовъ, этихъ внушающихъ страхъ существъ. Бонзы сосѣдней пагоды заботливо поддерживаютъ въ нихъ огни благовонiй, и каждый проходящiй бросаетъ къ дереву камень, такъ что вскорѣ маленькiй храмъ окружается цѣлой пирамидой булыжниковъ. Испорченныя и осужденныя человѣческiя существа, дикiя и свирѣпыя животныя, животныя апокалипсическiя, цѣлый копошащiйся мiръ зловредныхъ творенiй обитаютъ, по народному вѣрованiю, въ нѣдрахъ и на поверхности земли. Китайскiй народъ, какъ болѣзненное дитя, выдумываетъ наиболѣе отвратительныхъ демоновъ, тысячеголовыхъ змѣй, ящерицъ съ ужасными пастями, невѣроятныхъ слоновъ и мастодонтовъ. Самое небо населяется его кошмаромъ фантастическими животными, формы которыхъ, какъ ему кажется, виднѣются въ облакахъ. Онъ обожествляетъ даже дождь и вѣтеръ, изъ коихъ создаетъ дракона и феникса. Драконъ, въ дѣйствительности, представляетъ собою дождь. Его изображаютъ, какъ животное съ головой тигра и змѣинымъ тѣломъ. Разверстая пасть выпускаетъ смерчи воды и клубы чернаго дыма. У него чудовищные, длинные и заостренные зубы, шарообразные глаза, похожiе на глаза омаровъ, они мечутъ молнiи и движутся, какъ электрическiе прожекторы. На лбу у него имѣются два вращающихся рога, которые поворачиваются со свистомъ, когда онъ въ гнѣвѣ. Его гибкое и волнистое тѣло слагается изъ тысячи дымящихся колецъ, вьющихся среди голубоватыхъ огней. Онъ скользитъ, носится по облакамъ и, если раздраженъ, то устремляется скачками, пользуясь, то своими двумя короткими лапами съ пятью кривыми когтями, то крыльями, въ формѣ плавниковъ. Тогда это тифонъ. Влажный и пѣнящiйся онъ приходитъ смерчемъ, и его ревъ, это ревъ бѣшенаго моря. Драконъ — богъ грозъ. Къ нему обращаетъ народъ молитвы въ перiодъ засухи. Это ему также воздаются почести ежегодной процессiи въ первый день года, при прохожденiи которой, въ надеждѣ на благотворныя дожди, съ торжественностью проносятъ по многолюднымъ улицамъ его изображенiе изъ картона и крашенаго полотна, поддерживаемое, колеблемое и вздымаемое тысячью неистовствующихъ кули, при рукоплесканiяхъ толпы. Фениксъ – птица съ пышнымъ оперенiемъ. Перья ея окрашены пятью основными китайскими цвѣтами: чернымъ, краснымъ, свѣтло-голубымъ, бѣлымъ и желтымъ. Это животное съ мелодичнымъ пѣнiемъ, которое можно сравнить со звукомъ флейты. Оно безконечно кроткое и доброе по природѣ, но очень обидчиво. Приведенный въ неудовольствiе, фениксъ призываетъ дракона, и оба, соединившись, спускаютъ съ цѣпей бури. Въ спокойствiи фениксъ представляетъ собою легкiй вѣтерокъ, въ недовольномъ настроенiи это, болѣе или менѣе, сильный вѣтеръ; въ гнѣвѣ, это циклонъ. Изъ лести уподобляютъ китайскаго императора дракону, а императрицу фениксу. Таковы, въ ихъ основныхъ чертахъ, китайскiя суевѣрiя, происшедшiя отъ искаженнаго пантеизма Конфуцiя, ухудшеннаго Лаосизма, матерiализированнаго Буддизма и отъ разнообразной практики колдуновъ. Понадобилось бы написать томы, а это было бы дѣломъ скучнымъ, если бы захотѣли перечислить всѣ спиритическiя вѣрованiя этого народа. Фантазiи эти столь многочисленны и столь несвязны, что однѣ изъ нихъ противорѣчатъ другимъ; но простой народъ принимаетъ ихъ всѣ съ равной благосклонностью, съ закрытыми глазами. Онъ любитъ эти выдумки о мертвецахъ, наслаждается ихъ ребяческимъ мистицизмомъ и содрогается при вызовѣ этого воображаемаго мipa, потому что его старческiй умъ лучше приспособляется къ легендѣ, чѣмъ къ правдѣ и потому, что, какъ всѣ человѣческiя существа въ отдѣльности, онъ находится въ возрастѣ, въ которомъ народы возвращаются къ дѣтству. Китай очень старъ! Возродится-ли онъ, какъ фениксъ?

П. д’Анжоа

Перевелъ с франц. В. Богдановъ

 

1 Нефритъ. – почѣтный камень.


Назад к содержанию номера

Оцѣните статью
( Пока оценок нет )
Подѣлиться с друзьями
Журналъ "Изида"
Добавить комментарий

Отправляя данную форму вы соглашаетесь с политикой конфиденциальности сайта