Библiографiя. Іюнь-Іюль 1911

Гансъ Гейнцъ Эверсъ. Одержимые. Необычайные разсказы. Изд. т-ва А.Ф. Марксъ. Петербургъ. 1911. Ц. 1 р. 25 к.

Гансъ Гейнцъ Эверсъ, уже извѣстный русской читающей публикѣ по книгѣ «Ужасы», занятъ въ своемъ творчествѣ, главнымъ образомъ, областью таинственнаго, необъяснимаго и потому жуткаго, примыкая до извѣстной степени къ Эдгару По. Однако, можетъ бытъ, рѣже, чѣмъ По, пользуется нѣмецкiй романистъ какими-нибудь внѣшними «ужасами», пугающей обстановкой или нагроможденiемъ роковыхъ обстоятельствъ и бѣдъ. Его ужасное – имѣетъ своимъ источникомъ психологическiя явленiя, тайныя глубины человѣческаго духа… Большую роль, какъ легко догадаться, играютъ въ такомъ творчествѣ факты раздвоенiя сознанiя, гипнотизма, сомнамбулизма и т. п.

Въ последнѣмъ, еще непереведенномъ на русскiй языкъ романѣ Эверса «Der Zauberlehrling» затронута очень интересная область массовой одержимости на почвѣ религiозныхъ увлеченiй, коллективнаго психоза и самовнушенiя. Въ глухую швейцарскую деревушку, охваченную религiознымъ броженiемъ, переполненную разноплеменными проповѣдниками, изгонителями бѣсовъ и т.д., прiѣзжаетъ молодой гипнотизеръ, человѣкъ исключительной волевой силы. При видѣ всеобщей экзальтацiи онъ задумываетъ использовать ее для своихъ опытовъ. Покорная его внушенiю его любовница Тереза объявляетъ себя святою; у нея появляются традицiонныя стигматы, черезъ недѣлю въ нее уже вѣритъ вся деревня и начинаются чудеса. Тайный дирижеръ кощунственной комедiи мечтаетъ уже о новомъ Лурдѣ. Однако, религiозное неистовство заходитъ скоро слишкомъ далеко, и управлять онъ уже не въ силахъ. Неопытный волшебникъ, онъ назвалъ духовъ, съ которыми самъ не умѣетъ совладать. Тереза въ жаждѣ мученичества умираетъ на крестѣ, пародируя смерть Спасителя. Религiозный фанатизмъ окончательно обращается въ изувѣрство. Зачинщику остается лишь въ ужасѣ бѣжать отъ собственнаго дѣла.

Въ настоящей книжкѣ Эверса затрагиваются до извѣстной степени сходныя темы. Интересенъ разсказъ «Синiе индѣйцы», повѣствующiй о своеобразномъ мексиканскомъ племени штата Гуэрреро, отличающемся синимъ цвѣтомъ кожи и поразительной памятью, восходящей будто бы до первыхъ дней послѣ рожденiя. При ближайшемъ знакомствѣ съ синими индѣейцами авторъ открываетъ еще большее: память ихъ, оказывается, простирается за предѣлы собственной жизни, захватывая жизнь родителей и даже болѣе далекихъ предковъ. Большинство помнитъ какiе-нибудь эпизоды свадебныхъ торжествъ своихъ родителей или что-нибудь изъ послѣдняго года передъ зачатiемъ ребенка. При этомъ все разсказываемое невѣжественные индѣйцы приписываютъ себѣ, несмотря на явную нелѣпость, всецѣло отождествляя себя съ личностью отца, дѣда и т. д. Если не все здѣсь вымыселъ беллетриста, то, несомнѣнно, это любопытный психологическiй фактъ, свидѣтельствующiй о преемственности личности, о тѣсной психической связи дѣтей съ родителями на ступеняхъ мало сознательной человѣческой жизни.

Въ разсказѣ «Смерть барона Фридель» — случай раздвоенiя личности на два психическiя существа — мужского и женскаго пола. Если принять М и Ж Вейнингера, то въ баронѣ Фриделѣ они какъ бы не вполнѣ слиты, временно чередуясь между собою. Въ перiоды мужества баронъ — типичнѣйшiй нѣмецкiй лейтенантъ, удалой и неустанный соблазнитель женщинъ; но наступаетъ психическiй переломъ и въ немъ пробуждается женское начало, такъ что даже связи его носятъ характеръ весьма типичной извращенности. Въ дневникѣ, который находятъ послѣ барона, — два почерка, мужской и женскiй, два я, враждующихъ между собою. Въ этой своеобразной иллюстрацiи къ теорiямъ Вейнингера кое-что не лишено остроты и тонкости, но, въ общемъ, вся исторiя построена какъ-то слишкомъ искусственно и схематично.

Интересный очеркъ С. З. З. —описываетъ встрѣчу съ Оскаромъ Уайльдомъ въ послѣднiй, несчастный перiодъ его жизни. Уайльдъ разсказываетъ о преслѣдующемъ его кошмарѣ: это отвратительная, безформенная рожа, утверждающая, что все случающееся съ нимъ, Уайльдомъ, и другими, есть лишь ея сонъ. Поэтъ отчаянно диспутируетъ съ рожей, но, какъ и Иванъ Карамазовъ съ своимъ чортомъ, онъ безсиленъ доказать, что сама рожа — его бредъ, его сонъ, а не обратно.

Чувствуя себя теперь усталымъ и близкимъ къ смерти, Уайльдъ грустно говоритъ: «И не боленъ, но во мнѣ истощается жизненная сила. Эта бестiя не хочетъ больше видѣть меня во снѣ. Скоро она совсѣмъ забудетъ меня: тогда я угасну».

Лучшiй разсказъ «Паукъ», своеобразная полуфантастическая исторiя съ привидѣнiемъ. Это почти сказка, по всякомъ случаѣ вещь жизненнонесообразная, но въ ней есть тайный смыслъ очаровательныхъ и глубокихъ намековъ — путь къ глубокимъ обобщенiямъ. Совершенно непонятной остается связь между женщиной-призракомъ съ ея прялкою изъ слоновой кости, и паукомъ, раскидывающимъ свои сѣти: однако, чувствуется неслучайность этого сопоставленiя, какъ неслучайна та любовная игра, что доводитъ студента Бракемона до самоубiйства.

Викторъ Гофманъ


Назад к содержанию номера

Оцѣните статью
( Пока оценок нет )
Подѣлиться с друзьями
Журналъ "Изида"
Добавить комментарий

Отправляя данную форму вы соглашаетесь с политикой конфиденциальности сайта